Menas senti. Igoriukai

 

Я не люблю певцов печали, жизнь благодатна и права, покуда держится плечами и варит глупость голова.	Man nepatinka liūdesio giedoriai, Gyvenimas dosnus, netgi teisingas, Kol ant pečių laikau jį oriai, Galvoj šunybių nepristinga.
Своей судьбы актёр и зритель, я рад и смеху, и слезам, а старость – краткий вытрезвитель перед гастролью в новый зал.	Aktorius esu likimo savo ir žiūrovas, juoku ir ašarom išreiškiu valią,    senatvė jau kažkiek mane sumovė, prieš gastroles į naują salę.
Всё ближе к зимним холодам года меня метут, одной ногой уже я там, другой – ни там, ни тут.	Grasina metai man, užvaldo amžius nejučia, esu jau viena koja ten, kita - nei ten, nei čia.
Давно я дал себе обет, и я блюду его давно: какой бы я ни съел обед, а ужин ем я всё равно.	Ar saulė šviečia ar lietus, laikausi įžado kas dieną: kokius bevalgyčiau pietus, vis tiek suvalgau vakarienę.
Вот и кости ломит в непогоду, хрипы в лёгких чаще и угарней; возвращаясь в мёртвую природу, мы к живой добрей и благодарней.	Laužo kaulus prieš blogą orą, švokščia  plaučiai kažkaip ilgesingai, į negyvąją gamtą nenoriu, gyvajai dar reikalingas.
Весной я думаю о смерти. Уже нигде. Уже никто. Как будто был в большом концерте и время брать внизу пальто.	Apie mirties galvoju vertę, šioj žemėj man jau šalta. tarsi buvau koncerte ir laikas pasiimti paltą.
Я вдруг оглянулся: вокруг никого. пустынно, свежо, одиноко. И я – собеседник себя самого — у времени сбоку припёка.	Likau vienintelis atstovas, manęs čia niekas jau nelaiko, esu tik pats sau  pašnekovas, kaip prielipas koksai prie laiko.
Душой и телом охладев, я погасил мою жаровню, ещё смотрю на нежных дев, а для чего – уже не помню.	Siela ir kūnu pasikeitęs,    aš vis niūniuoju savo dainą,  dar kartais nužvelgiu mergaites, dėl ko – nebedaeina.
Возвратом нежности маня, не искушай меня без нужды; всё, что осталось от меня, годится максимум для дружбы.	Dar vis vilioji į menes, Bet ką iš to išausi;     viskas, kas liko iš manęs, draugystei tik, daugiu daugiausiai.
У старости – особые черты: душа уже гуляет без размаха, а радости, восторги и мечты — к желудку поднимаются от паха.	Senatvės – ypatingi dirgsniai: siela be užmojo sau vaikštinėja, visi džiaugsmai nuo kirkšnio - seniai į skrandį pasikėlė.
Исчерпываюсь, таю, истощаюсь — изнашивает всех судьба земная, но многие, с которыми общаюсь, давно уже мертвы, того не зная.	Išsisemiu, tirpdau save ir atnašauju, Bekrimsdamas likimo blyną, Ne vienas, su kuriais bendrauju, seniai jau mirę, nors dar to nežino.
Уже по склону я иду, уже смотрю издалека, а всё ещё чего-то жду от телефонного звонка.	Aš į pakalnę traukiu, Mirtis jau žvilgčioja iš šono, bet vis dar kažko laukiu iš telefono.
Мне жалко иногда, что время вспять не движется над замершим пространством: я прежние все глупости опять проделал бы с осознанным упрямством.	Gaila, kad laikas atgalios neves: pažįstama erdve kiek pasiiręs, visas senąsias kvailystes vėl padaryčiau užsispyręs.
Увы, всему на свете есть предел: облез фасад, и высохли стропила, в автобусе на девку поглядел, она мне молча место уступила.	Deja, pasaulis ribą žino: Bandžiau vaidinti kietą, autobuse tik nužvelgiau merginą, Ji tylomis užleido vietą.
Осенние пятна на солнечном диске, осенняя глушь разговора, и листья летят, как от Бога записки про то, что увидимся скоро.	Medžiai rudeniniai palei kelią, Krinta lapai, kaip ir mes tuoj krisim, Tie lapai tai Dievo rašteliai, kad greit pasimatysim.
Наш путь извилист, но не вечен, в конце у всех – один вокзал; иных уж нет, а тех долечим, как доктор доктору сказал.	Keliai vingiuoti, metais užpildyti, jau visko su kaupu  pakako, vienų nebėr, kitus tuoj baigsim gydyti, kaip daktarai tarpusavy kad sako.
Болезни, полные коварства, я сам лечу, как понимаю: мне помогают все лекарства, которых я не принимаю.	Suktos ligos, tad nekeista, kad suktai  aš su jomis kovoju: man padeda visa galybė vaistų, kurių aš nenaudoju.
Ушли куда-то сила и потенция, зуб мудрости на мелочи источен. Дух выдохся. Осталась лишь эссенция, похожая на уксусную очень.	Dingo galia ir potencija, viskas jau sugaląsta, dvasia išsikvėpė. Liko esencija, labai panaši į actą.
Сегодня утром я, как всегда, потерял очки, а пока искал их – начисто забыл, зачем они мне срочно понадобились.	Tas pats kartojasi man šou: kur akinius padėjau? juos surandu, galvoju sau, o kam man jų reikėjo.

Медицины гуманные руки увлечённо, любовно и плохо по последнему слову науки лечат нас до последнего вздоха.	Daktarų humaniškos rankos, nuo gumbo, hemorojaus, tynio, aistringai, su azartu auką renkasi ir gydo iki paskutinio.
Идут года. Остатки сладки и грех печалиться. Как жизнь твоя? Она в порядке, она кончается.	Metai prabėgo, nepamatei, beliko kelios saldžios snaigės... kaip gyvenimas? Jisai okay, jis baigias.
Я кошусь на жизнь весёлым глазом, радуюсь всему и от всего; годы увеличили мой разум, но весьма ослабили его.	Gyvenimo vargai nė motais, džiaugiuosi dėl visų ir visko; metai taip išplėtė protą, kad jis net sudrisko.
Время льётся, как вино, сразу отовсюду, но однажды видишь дно и сдаёшь посуду.	Laikas liejasi kaip vynas, ir savo padaro.   o pasiekę dugną, vaikinai, atiduosime tarą.
Увы, то счастье унеслось и те года прошли, когда считал я хер за ось вращения Земли.	Seniai praėjo dienos, kai onaras tąsė, kai savo krieną laikiau už Žemės ašį.
Назад оглянешься – досада берёт за прошлые года, что не со всех деревьев сада поел запретного плода.	Netekęs žirgo ir vadžių, gailiesi už praėjusius laikus, kad ne nuo visų medžių, skynei uždraustus vaisius.
Текучка постепенных перемен потери возмещает лишь отчасти: в нас опытность вливается взамен энергии, зубов, кудрей и страсти.	Amžius keisdamas žmogų nuostolius atlygina tik iš dalies: patyrimo gauname neblogo - vietoje aistros, dantų ir ateities.
Природа позаботилась сама закат наш уберечь от омерзения: склероз – амортизация ума лишает нас жестокого прозрения.	Gamta tikrai galvota, nuo kančių apsaugoti ima: skleroze suminkština protą ir atima mums suvokimą.
Жизнь становится дивной игрой сразу после того, как поймёшь, что ничем и ни в чём не герой и что выигрыш – в том, что живёшь.	Gyvenimas žaidimu virsta, kai tiktai supranti, viltis paskutinė miršta, juk laimėjimas, kad gyveni.
Гуляки, выветрясь в руины, полезны миру даже старыми, служа прогрессу медицины симптомами и гонорарами.	Plevėsos virsdami griuvėsiais, pasauliui teikia daug ir gero: Jie vysto gydymo progresą, Simptomais ir honorarais.
Пел и горланил, как петух, крылами бил, кипел, как кочет; устал, остыл, совсем потух, теперь он учит и пророчит.	Kaip gaidys dainavo jis gerklingai, sparnais vis plakė bei spirgėjo; pavargo, atšalo, aptingo, tad pranašauti pradėjo.
Чужую беду ощущая своей, вживаясь в чужие печали, мы старимся раньше и гибнем быстрей, чем те, кто пожал бы плечами.	Esam svetimų ligų ligoniai, aplinkinių liūdesio svečiai, mes senstame anksčiau per tą malonę už tuos, kas gūžčioja pečiais.
Вконец устав от резвых граций, слегка печалясь о былом, теперь учусь я наслаждаться погодой, стулом и столом.	Pavargęs jau visai nuo damų, gododamas šiek tiek anų dienų, randu aš pasitenkinimą ramų: Džiaugiuosi sau kėde, stalu.
Сделать зубы мечтал я давно: обаяние сразу удвоя, я ковбоя сыграл бы в кино, а возможно – и лошадь ковбоя.	Susidėti dantis aš svajoju: vaizduojuos kaip puikiai jie žvilga. suvaidinčiau tada aš kaubojų, o gal - ir kaubojaus žirgą.
Ленив, апатичен, безволен, и разум и дух недвижимы — я странно и тягостно болен утратой какой-то пружины.	Netekau gyvenimo skonio, lyg mokėčiau amžiną duoklę, esu keistas, skausmingas ligonis, praradęs kažkokią svarbią spyruoklę.
Когда свернуло стрелки на закат, вдруг чувство начинает посещать, что души нам даются напрокат, и лучше их без пятен возвращать.	Nebuvo mano apie tai galvota, dabar mintis tokia staiga pasėta, kad siela mums tik išnuomota, reikės grąžinti nedėmėtą.
Наступила в судьбе моей фаза упрощения жизненной драмы: я у дамы боюсь не отказа, а боюсь я согласия дамы.	Gyvenimas sustojo ties faze, nuo ko man pasiutimas ima: bijau išgirst ne damos ne, o jos subtilų sutikimą.
Сегодня день был сух и светел и полон ясной синевой, и вдруг я к вечеру заметил, что существую и живой.	Graži diena sau praėjo, prisipildžius aiškiu melsvumu, ir staiga vakarop pastebėjau, egzistuoju aš,  gyvenu.
Я изменяюсь незаметно и не грущу, что невозвратно, я раньше дам любил конкретно, теперь я их люблю абстрактно.	Keičiuosi aš pastebimai, bet neliūdžiu, nenusivyliau, anksčiau damas mylėjau konkrečiai, dabar tik abstrakčiai jas myliu.

Поскольку жизнь, верша полёт, чуть воспарив, – опять в навозе, всерьёз разумен только тот, кто не избыточно серьёзен.	Gyvenimas - tikri kalneliai, tai kyla jis, tai krinta. tik tas protingu būti gali, kuris nėra per rimtas.
Снегом порошит моя усталость, жизнь уже не книга, а страница, в сердце – нарастающая жалость к тем, кто мельтешит и суетится.	Pavargau kažkaip staiga, ir  praradau kaifą. gyvenimas nebe knyga, nes liko tik pastraipa.
Опять стою, понурив плечи, не отводя застывших глаз: как вкус у смерти безупречен в отборе лучших среди нас!	Nauja žinia sukėlė šoka neabejingai čia žiūriu:  mirtis taip pasirinkti moka   pačius geriausius iš visų!
Чем долее наука отмечает познания успехи сумасшедшие, тем более колеблясь отвечает, куда от нас ушли уже ушедшие.	Mokslas šitiek jau pažįsta, tiek pasiekimų ir idėjų, bet pasakyti nesiryžta, kur tie visi išėję.
Вновь закат разметался пожаром — это ангел на Божьем дворе жжёт охапку дневных наших жалоб, а ночные он жжёт на заре.	Saulėlydis vėliai liepsnoja - tai angelas Dievo kieme, degina skundus suklojęs, iš tavęs ir manęs.
Сложилось нынче на потеху, что я, стареющий еврей, вдруг отыскал свой ключ к успеху, но не нашёл к нему дверей.	Pasakysiu  linksmą faktą, Aš, žydas senstantis tarp mūrų, susiradau į sėkmę raktą, Bet niekur nerandu tų durų.
Деньгами, славой и могуществом пренебрегал сей прах и тлен, из недвижимого имущества имел покойник только член.	Neigė pinigus, šlovę ir galią Šis amžinatelsi, kasdieną, Iš viso turto jojo valioj Tebuvo tik jo krienas.
О чем ты плачешь, осень бедная? Больна душа и пуст карман, а на пороге – немочь бледная и склеротический туман.	Kodėl verki tu, liesas rudenį? tuščia kišenė dūšią jau sudrožė, vien negalia išblyškus  blūdina per ūkanas  sklerozės.
Год приходит, и год уходит, раздробляясь на брызги дней, раньше не было нас в природе, а потом нас не будет в ней.	Metai atėjo, ir greit pražuvo, suplyšdami į skutus, prieš tai juk mūsų nebuvo, paskui ir vėl nebebus.
Не тужи, дружок, что прожил ты свой век не в лучшем виде: всё про всех одно и то же говорят на панихиде.	Ir kas , kad tu nugyvenai prasčiau negu kaimynas: visai vienodai  pasakys per pakasynas.
Нашедши доступ к чудесам, я б их использовал в немногом: собрал свой пепел в урну сам, чтоб целиком предстать пред Богом.	Lazdelę radęs nuo stebuklų, norėčiau panaudoti tik vienam: pats susirinkčiau pelenus į indą kuklų, kad pilnumoj  prisistatyčiau Jam.
Бывает – проснёшься, как птица, крылатой пружиной на взводе, и хочется жить и трудиться, но к завтраку это проходит.	Kartais  pabundi, kaip paukštis, kad norisi dainuoti dainą, norisi darbuotis, kilt į aukštį, bet iki pusryčių - praeina.
Вчера мне снился дивный сон, что вновь упруг и прям, зимой хожу я без кальсон и весел по утрам.	Sapnavau sapną gan malonų kad greitas aš ir elastingas, sau vaikštau žiemą be kalconų, o ir linksmumo man nestinga.
В нас что ни год, увы, старик, увы, темнее и тесней ума палата, и волосы уходят с головы, как крысы с обречённого фрегата.	Su metais vis daraus senesnis, ir vis klampesnės mintys mąstant, plaukai palieka mano galvą, kaip pelės laivui skęstant.
Душа отпылала, погасла, состарилась, влезла в халат, но ей, как и прежде, неясно, что делать и кто виноват.	Siela jau nurimo, užgeso,     susisupo į seną chalatą, visai nesigaudo kur esa, ar šachas čia, ar jau matas.
Чего ж теперь? Курить я бросил, здоровье пить не позволяет, и вдоль души глухая осень, как блядь на пенсии, гуляет.	O ko gi dar? Mečiau rūkyti, gerti. Sveikata kaip lepšė, ruduo po dūšią slampinėja, kaip pensininkė kekše.
Что может ярко утешительным нам послужить на склоне лет? Наверно, гордость, что в слабительном совсем нужды пока что нет.	Kuo pasiguosti dar galiu, kas man dar džiaugsmo teikia? va, dėl žarnyno aš kol kas tyliu - laisvinančiųjų dar nereikia.
Старенье часто видно по приметам, которые грустней седых волос: толкает нас к непрошеным советам густеющий рассеянный склероз.	Senėjimas stumia į kerčia, ir viską jis užgožia: patarimus dalyti verčia tirštėjanti sklerozė.
Стало тише моё жильё, стало меньше напитка в чаше, это время берёт своё, а у нас отнимает наше.	Gyvenimas jau supasavo, senatvės dėsniams pakluso, laikas pasiima savo, o iš mūsų - kas mūsų.
Живёшь блаженным идиотом, не замечая бега лет, а где-то смерть за поворотом глядит, сверяясь, на портрет.	Aš palaimingas idiotas Iš linksmo anekdoto, kažkur mirtis už kampo jau tikrinasi mano foto.
Проживая легко и приятно, не терзаюсь я совестью в полночах, на душе моей тёмные пятна по размеру не более солнечных.	Lengvai ir be vargo man lėmė, gyventi šiame pasauly, mano sieloje tamsios dėmės nedidesnės už Saulės.
В течение всех лет моих и дней желания мне были по плечу, сегодня я хочу всего сильней понять, чего сегодня я хочу.	Per visą mano gyventą laiką troškimai buvo padorūs, šiandien turiu troškimą paiką, suprasti, ko aš dabar noriu. Išvertė povils